Древняя Италия и Рим

В элизии

Заря над землей пламенеет. Оставив царство теней, В страдании ставший сильнее, Из мрака выходит Эней,

Выходит из царства он Дита, И видно по блеску чела, Что в нем воедино слиты Сегодня, завтра, вчера.

Едва лишь эхо затихло в чахлых полях, пронизанных промозглым туманом, как распахнулись ворота. В их проеме открылось небо с сияющим солнцем нижнего мира. Глаза ослепила зелень дубрав и лугов, поросших сочной травою. На одной из полян царило веселье. Непринужденно взявшись за руки, одни вели хоровод, другие пели. Юноша в одеянии до пят, по обличию чужестранец, вторил их пенью и пляске. Лады, что плектром он исторгал из семиструнной лиры, были настолько прекрасны и гармоничны, что Эней едва удержался, чтоб не запеть.

Это Орфей, — пояснила Сивилла. — В верхнем мире мелодией он приводил в движение скалы и ярость диких зверей усмирял. Здесь он вечный досуг услаждает душам, рожденным в лучшие годы. Вон там, посмотри, золотая стоит колесница, дышлами вверх. Распряженные кони пасутся на берегу. Владеет колесницей и конями дальний твой предок Дардан. В этом мире и он сохранил пристрастие к жизни былой.

На другой поляне был расстелен полог с яствами и вином. Неподалеку стояли мужи, с головами в белых повязках. Выражая всем своим видом восторг, внимали они рассудительной речи собрата. Был он ростом выше других, и взгляд его горел вдохновением.

Кто это? — спросил Эней Сивиллу.

Перед тобою собрание избранников муз, тех, кому удалось украсить жизнь на земле песнями, ваянием, предсказаниями — всем, что оставляет в потомстве вечную память. В элизии их отличают белой повязкой. Речь же держит Мусей. Я к нему обращусь.

Приблизившись к группе теней, Сивилла проговорила:

Величайший певец и предсказатель, равный славой отцу своему! Дозволь мне прервать твой рассказ. Мы явились из верхнего мира и ищем Анхиза. Покажи нам место его обитания.

В элизии нет постоянных жилищ, — ответил Мусей. — Мы меняем места по влечению вольного сердца. Но тот, кто вам нужен, стоит под горой, взор устремив на еще не рожденные души, сонмы потомков своих созерцает. Идемте, я вас к нему провожу.

Они на гору поднялись, не ощущая подъема, любуясь открывшимся видом.

Вот! Смотрите! — воскликнул Мусей. — Он внизу. Он нас заметил и руки к нам тянет.

Наступил миг трижды желанный. Встретились взглядом сын и отец, разделенные смертью.

Значит, ты все же добрался, проделав немыслимый путь?! Твое благочестие превозмогло преграду, что поставлена между жизнью и смертью. Значит, надежда не солгала мне. Ты снова со мной, пусть ненадолго!

Иначе быть не могло, — ответил Эней. — Ты мне являлся во снах молчаливою тенью, призывая в эти пределы. И я, оставив свой флот, спустился к тебе. Дай же мне тебя обнять!

Трижды пытался Эней сомкнуть руки вокруг тени отца, и трижды тень ускользала от сыновьих объятий, словно колеблемая дуновеньем ветра.

И тут Энею предстал в отдалении остров уединенный, отделенный от равнины потоком. Над ним витала масса теней, подобных гудящему рою над лугами в полдень палящий. Все это было так непохоже на покой, обнимавший элизий, что Эней удержаться не смог от вопроса:

Что это там за река? И почему над ней, омывающей остров, люди или народы теснятся в волненье?

Ты видишь Лету. Глоток ее влаги холодной приносит забвенье былого. Собрались здесь души, которым дано вселиться в тела. Здесь тонут их воспоминания о прошлом. У этой реки хочу наконец представить тебе наших потомков, которым еще не пришла пора возвратиться на землю. Думаю, зрелище это может твой дух укрепить. Ты представишь себе ждущих победы твоей, исполненья надежд, которые связаны с нею.

Но как же, отец, — воскликнул Эней, — души могут стремиться покинуть элизий и снова облечься тягостной плотью?! Откуда у них, уже получивших забвенье, эта злая тоска по жизни земной?

Мне сомненья твои понятны. Я постараюсь рассеять их по порядку. Знай, что наша душа — малая доля, искра великого Духа, или Ума, который жаром своим пропитал универсум: и твердь земную, и воды, и солнце вместе с луною. Он породил людей, животных, плоть нарастив на вечные души. Из-за нее, сын мой, все наши страдания, из-за нее прегрешенья, что искупаются в муках. Одни будут висеть в пустоте, носимые вихрем, У Других — преступлений пятно выжжет огонь, третьи смоют его в бездонной пучине. Манам любого из нас кары не избежать. И лишь немногим дано с оборотом колеса времен дух свой отмыть от пятна и чистым вступить в элизийский простор. Здесь за десять столетий, напоив себя дыханием эфира, душ изначальный огонь обретет чистоту и вновь пожелает в тело вселиться.

Поведав это, Анхиз увлек сына вместе с Сивиллой на холм, и оттуда открылась им вереница душ и лик каждой из них.

— Тени, какие ты видишь, — продолжил Анхиз, — прошли испытание временем. Они ожидают лишь знака, чтобы вернуться в мир, ими забытый. Вот этот юнец, что стоит, опершись на копье из кизила с обожженным концом еще без железного жала, — Сильвий, твой сын от Лавинии. Тебе ни о чем это имя не скажет. Но будет Ла- виния супругой твоей, и от нее пойдет твой прославленный род италийский. Молодцами из этого рода основаны будут Пометий, Нумент, Фидены и Габии, возведены Коллатии крепкие стены, Инуев лагерь, Бола и Кор.

Этот же, что головою в шлеме с гребнем двойным потрясает, — Ромул, рожденный в роду Ассарака от Илии. Гребень ему даровал как знак отличия Марс, родитель его. Это великий воитель, он даст новой Трое имя свое, Рома, стены которой соединят семь холмов, власть нашего рода расширит до самых дальних пределов вот при этих мужах. Это Цезарь и Юлиев род. Среди Юлиев выделяется Август. Это он, как пророчества возвещают, сможет вернуть на латинские пашни век золотой, принесенный Сатурном и утраченный в смене веков, каждый из коих хуже другого. Этот муж раздвинет пределы державы до края земли, подчинит гарамантов и индов, в землях которых движется солнце среди нам неизвестных светил. Страхом наполнит он край Меотийских болот, Каспия воды, семиструйное устье Нила. Столько стран не прошли ни Геркулес, ни Либер в скитаниях долгих. Но возвратимся, сын мой, ближе к нашим векам. Прямо за Ромулом видишь ты мужа. На старческом теле нет лат, седина увенчана ветвью оливы. Это Нума Помпилий. Законами мудрыми укрепит он город, рожденный на небогатой земле, и власть передаст вот этому мужу с мечом в правой руке, трубою — в левой. Он нарушит мирный покой ленивых сограждан и рати к триумфам подвигнет. Пусть внимание твое привлечет человек, стоящий отдельно. Измождено лицо его горем. Видишь ты Брута. Он изгонит царей и присвоит знаки их власти, но во имя свободы придется ему казнить своих сыновей. Затем после ряда других — Манлий Торкват с обагренною кровью секирой. На плечо положил ему руку Камилл, отбивший у галлов римских орлов. Здесь, в элизии, они неразлучны. Но света новой жизни достигнув, смертельными станут врагами. Этой вражды страшнее станет иная, когда со скал Монека и альпийских снегов тесть сойдет на равнину, чтобы с зятем сразиться. Дети мои! Отриньте от распрей гражданских души! Не терзайте отчизну грозною мощью своей! Это и ты осознай, кровинка моя, потомок богов! Меч опусти! Лучше взгляни на того великого мужа. Разгромивший ахейцев, он справляет триумф, поднимаясь на Капитолий. Этот низвергнет Микены, Агамемнона крепость, Аргос возьмет, разобьет Эакида, внука Ахилла, мстя за поруганный храм Минервы. Не пропусти и того, что речь произносит. Это великий оратор Катон. А вот Сципионы, две молнии, Ливию испепелившие. Вот могучий, не для славы живший Фабриций. Вот Максим, сохранивший все то, чего достигли в веках другие, одним промедлением. Знаю, что лучше иные отольют изваянья из меди. Мрамору, верю, придадут они большую живость. Будет блистательней речь их в судах. Смогут точнее они циркулем вычислить сферы и восхождение звезд. Ты же, о римлянин, правь человеческим родом! В этом искусство твое, созидатель державы. Побежденных щади и низвергай горделивых!

Вымолвив это, Анхиз перевел свой взгляд на изумленного зрелищем сына.

Видишь того, — он сказал, — идущего в блеске богатой добычи, превосходящего остальных? Это Марцелл. Вернет он крепость великой державе, едва не разрушенной смутой столь же великой, галлов и пунов повергнет и трижды добьется триумфа.

Отец! — обратился Эней к родителю. — Кто тот юноша с печальным лицом и потупленным взором? Шествует он за тем, о котором ты мне поведал. Сын он его, или внук, или кто-то еще из того же великого рода? Слышу я в голосах тех, кто его окружает, волненье. Над ним же самим тень витает ночи мрачней.

Анхиз, обливаясь слезами, ответил:

Сын мой! Не береди нам обоим души. Великая скорбь твоему уготована роду. Таким, каким ты юношу этого видишь, его рок сохранит навсегда, не дав ему измениться. Не иначе боги сочли бы Рим чрезмерно могучим, если б он прожил еще. Был бы он гордостью нашей отчизны, всех превзойдя славою бранной, верностью и благочестьем. И ты бы, мой отрок, если бы злую судьбину сумел превозмочь, стал бы Марцеллом! Чем я смогу одарить такого потомка! Где мне сорвать столько пурпурных роз и лилий благоуханных, чтобы хоть этим бесплодным почетом выполнить долг перед ним!

Так они двигались по бескрайним воздушным полям, озирая все, что достойно бессмертья. Воспламенив душу сыновью зрелищем славы грядущей и любовью к потомству, Анхиз поведал о войнах, в которых он примет участье после того, как в верхний мир возвратится. Эней узнал от отца о лаврентах, о Латине; родитель предостерег сына от ложных шагов и ошибок.

Из элизия наружу имеются два выхода в верхний солнечный мир, двое ворот, открытых для сновидений. Одни — роговые, для правдивых снов, другие ворота, чьи створки из слоновой кости, служат проходом для грез, проникнутых ложью. И именно эти открылись перед Энеем и его провожатой Сивиллой. Прародитель пришел к кораблям кратким путем и дал знак к отправлению.

Великая энциклопедия мифов и легенд